ГЕРМАНСКАЯ ЕПАРХИЯ ВО ВРЕМЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ (IV)  
ОКОРМЛЕНИЕ ВОСТОЧНЫХ РАБОЧИХ И ВОЕННОПЛЕННЫХ В ГЕРМАНИИ
  
М. В. Шкаровский  

Среди новых задач, вставших перед Германской Епархией после нападения Германии на Советский Союз, одной из важнейших было духовное окормление и оказание разнообразной помощи российским людям, попавшим на территорию Третьего Рейха в качестве военнопленных или угнанным туда на принудительные работы. Необходимость такой деятельности очевидна, если принять во внимание, что по германским данным за весь период войны в плен попало 5754 тыс. советских военнослужащих, из которых к 1 мая 1944 г. умерло 3222 тыс. Кроме того, в Третий Рейх было завезено около 5 миллионов восточных рабочих, и таким образом к 1944 г. число граждан СССР на немецкой земле составляло почти 7 миллионов1. Их стремление к вере оказалось удивительно сильным, что было неожиданностью не только для национал-социалистских властей, но и для части русского эмигрантского духовенства. Однако, последнее сразу же восприняло боль и страдания соотечественников как свои.

Согласно свидетельству одного из очевидцев, эта проблема «подняла на ноги всю эмиграцию. Вопрос о помощи военнопленным стал в эмигрантской среде самым животрепещущим вопросом; священники с амвона призывали свои паствы к оказанию помощи братьям, погибающим в неволе, а общественные деятели создавали комитеты по сбору пожертвований и продолжали это дело до самого конца войны... у лагерей военнопленных целыми днями маячили мужчины и женщины, пытаясь улучить момент, чтобы передать пленным принесенное.»2

Первоначально наиболее остро встал вопрос именно о пастырском окормлении военнопленных, так как массовый ввоз восточных рабочих на территорию Германии произошел только в 1942 г. Глава епархии архиепископ Серафим (Ладэ) в первые же недели войны оценил важность этой задачи. Уже 21 июля 1941 г. он отправил письмо в отдел Верховного Командования Вермахта (ОКВ) по вопросам военнопленных с просьбой «разрешить организовать духовное окормление пленных красноармейцев» и «посылать священников в лагеря военнопленных с целью проведения там богослужений.» В тот момент архиепископ полагал, что в основном речь идет о людях, которые были в большей или меньшей степени заражены большевизмом, и потому надо будет серьезно бороться за их души. Но одновременно Владыка подчеркивал: «Кроме того я уверен, что среди военнопленных найдется немало таких, которые являются убежденными членами Православной Церкви – веры своих отцов – и которые религиозно настроены и поэтому желают пастырского попечения.»3

22 июля архиепископ также переслал свое письмо в министерство церковных дел Германии с просьбой поддержать его. Из многих документов известно, что референт министерства по делам иностранных церквей В. Гаугг положительно относился к Православию и лично к владыке Серафиму. Не был он и противником посещения русскими священниками лагерей военнопленных. Поэтому министерство церковных дел 13 августа написало в ОКВ, что ему представляется целесообразным воспользоваться советом архиепископа, который уже известен по другим случаям пастырского окормления православных военнопленных (возможно, сербов)4.

И все же поддержка маловлиятельного министерства церковных дел не помогла. Нацистское руководство придерживалось совсем другой директивы, в конечном итоге предусматривающей недопущение распространения христианства среди населения оккупированных восточных территорий, в том числе среди военнопленных. Поэтому в оперативном приказе главного управления государственной безопасности Германии №10 от 16.08.1941, подписанном Гейдрихом и составленном на основе личных директив Гитлера, говорилось: «Религиозную опеку военнопленных не следует особо поощрять или поддерживать. Там, где среди военнопленных имеются духовные лица, они могут, если это соответствует желаниям самих советских, заниматься религиозной деятельностью. Привлечение священников с территории генерал-губернаторства или самого Рейха к религиозному окормлению советско-русских военнопленных исключено.»5 Фактически этот приказ был близок к полному запрету, т.к. священники среди заключенных естественно являлись редчайшим исключением, а какое-либо участие духовенства РПЦЗ было строго воспрещено.

ОКВ практически весь период войны стремилось соблюдать процитированный пункт указа, почти дословно приведя его в служебной записке в министерство церковных дел от 1 октября 1942 г. Поэтому 20 августа 1941 г. оно ответило министерству церковных дел, что запросы архиепископа Берлинского и Германского «дальнейшему рассмотрению не подлежат.»6 Повторное ходатайство Владыки постигла та же участь.

Однако, в первые месяцы войны указанные директивы главного управления государственной безопасности Германии и ОКВ выполнялись плохо. Некоторые военнослужаще вермахта, несмотря на строгий запрет, вплоть до весны 1942г. помогали открытию храмов на оккупированных восточных территориях и посещали православные богослужения, а отдельные коменданты лагерей позволяли священникам окормлять военнопленных и иногда даже сами проявляли инициативу в этом вопросе. Например, 12 ноября 1941 г. архиепископ Серафим переслал в министерство церковных дел докладную записку священника В. Жиромского из г.Сувалки (Sudauen) в восточной Пруссии, в которой говорилось, что в начале июля комендант города предложил о. Владимиру заняться душепопечительной деятельностью среди военнопленных. После согласования с комендантом лагеря 14 сентября состоялось первое богослужение на лагерном плацу с участием 750 советских офицеров, на втором, 12 октября, присутствовало уже 1500 человек. Третье же богослужение, 26 октября, из-за холодной погоды вообще проходило в русской церкви Св. Георгия в г. Сувалки, причем пел хор из 50 военнопленных, знавший почти все церковные песнопения. Многие офицеры просили священника приходить в бараки с религиозными беседами, заявляя: «Мы всегда были верующей армией Христа и Христа не забыли.» Но проповеди и частые беседы о.Владимиру не разрешили, и он писал в своей докладной записке о необходимости назначить специального священника для душепопечения7.

10 ноября представитель штаба корпуса IV А.К. из Дрездена написал священнику местной русской церкви о том, что первое богослужение, проведенное для советских военнопленных в Гейденау (Heidenau) показало очень большой интерес к религии, и выразил благодарность настоятелю храма, протоиерею Д. Трухманову, и членам церковного хора. Протоиерею предлагалось продолжить богослужения, расходы на проведение которых будут покрыты из лагерных средств. К письму были приложены пропуска для протоиерея и участников хора. Видимо, вскоре у Трухманова возникли осложнения с гестапо, но 10 декабря он сообщал владыке Серафиму, что и с этой стороны ему удалось добиться разрешения посещать военнопленных8. 13 декабря 1941 г. настоятель украинского прихода в Лодзи (Litzmannstadt) о. И. Ткачук извещал архиепископа, что получил разрешение совершать богослужения и производить крестины в лагере военнопленных в Эрцгаузене (Erzgausen). В течение первых шести месяцев войны проникать в лагеря также удавалось игумену Гермогену (Берлин), священникам И. Малиженовскому (Штутгарт) и С. Рудюку (Берлин)9. Но в сущности это была «капля в море».

Все предложения, поступавшие от некоторых комендантов лагерей, о целесообразности проведения богослужений для военнопленных встречали у командования вермахта и в главном управлении государственной безопасности Германии отрицательную реакцию. Это касалось в частности доклада командира лагерей военнопленных на территории генерал-губернаторства военному главнокомандующему генерал-губернаторства от 25 октября 1941, пересланного 30 октября для сведения в ставку. Доклад содержал итоги наблюдения попыток проведения богослужений в лагерях с середины сентября по середину октября 1941 г.: «Совершенно добровольное участие в этом и интерес к религиозным вопросам были всегда чрезвычайно высоки, без того чтобы составляющие меньшинство представители более престижных профессий или людей более высоких умственных способностей составляли исключение... Местами организовались хоры, которые с большим усердием участвовали в богослужениях и упражнялись в песнопениях с большим старанием и отдачей... В заключение можно сказать, что эта попытка духовного окормления русских военнопленных увенчалась успехом, который немало способствовал созданию более спокойного настроения среди военнопленных.»10 Однако, в условиях работы страшной «машины» по уничтожению сотен тысяч попавших в плен русских людей, всякие идеи об их «более спокойном настроении» казались нацистскому режиму излишними.

Помощь советским военнопленным находилась в центре обсуждения на епархиальном собрании, состоявшемся 29–31 января 1942 г. О своих впечатлениях рассказали пять священников, проводивших службы в лагерях, и все они отмечали наличие у пленных большого интереса к религии. Епископ Венский Василий указал на необходимость предоставления последним крестиков, молитвенников и т.п. Говорилось и о наличии различных препятствий, в связи с чем архиепископ Серафим сообщил, что он уже направил в ОКВ два заявления с просьбой разрешить пастырское окормление военнопленных, но ответа еще не получил. В результате собрание приняло специальную резолюцию, в которой просило Владыку обратиться с новым хорошо обоснованным заявлением к компетентным органам11. В это время у духовенства и мирян еще оставалась надежда на благоприятное разрешение вопроса. Информация об обсуждении данной проблемы на епархиальном собрании поступила через генерала Бискупского в министерство иностранных дел, во внутренней переписке которого от 20.02.1942 отмечалось: «Несколько священников рассказали о своих впечатлениях, полученных в лагере для русских военнопленных, и единогласно констатировали, что проведенные ими богослужения посещались заключенными на 90–95%. В общем можно говорить о ярко выраженной религиозности военнопленных.»12

24 марта Гаугг, вероятно по инициативе архиепископа, вновь обратился в ОКВ с вопросом, не изменило ли оно своей точки зрения, на что 4 апреля последовал отрицательный ответ13. Тем не менее вплоть до конца весны 1942 г. в основном продолжалась прежняя практика проникновения отдельных священников епархии в лагеря с разрешения их комендантов. Так, в письме от 14.04.1942 членов приходского совета русской церкви в Вене владыке Серафиму говорилось: «Благодаря работе известного числа членов нашей общины в лагерях военнопленных переводчиками, удалось добиться посещений пленных священником. Во время этих посещений происходят богослужения и беседы. Последние требуют от священника особенного умственного напряжения и развития. Степень интереса, проявляемого пленными к этим беседам и степень их развития видна из перечня вопросов, поставленных священнику в такой беседе... Каждому истинно верующему человеку ясна важность разборки этих вопросов. Они должны стать основными для Германской православной епархии.» К письму был приложен перечень вопросов, особенно интересовавших военнопленных: «1) Священное Писание и наука. Взаимоотношение их... 7) Значение религии для государства... 10) Личность в Православии... 19) Будут ли в будущей освобожденной от советов России признаваться законными браки, заключенные отдельными верующими и благословленные мирянами при отсутствии священников. Роль и значение этих эрзац священников с точки зрения Православной Церкви.»14

В начале 1942 г. состоялись и лагерные богослужения возглавившего вскоре Миссионерский епархиальный комитет архимандрита Иоанна (Шаховского). Позднее он писал в главе своей книги воспоминаний «Город в огне»:

«Всего один раз, но мне удалось – это было в 1942 году – посетить лагерь военнопленных. Это был офицерский лагерь, расположенный около Бад-Киссингена. В нем содержалось около трех тысяч советских командиров [...] Можно представить себе мое удивление, когда среди этих советских офицеров, родившихся после Октября, сразу же организовался церковный хор, спевший без нот всю литургию. Приблизительно половина пленных захотели принять участие в церковной службе, общей исповеди и причастились Святых Тайн. В этой поездке меня сопровождал о. Александр Киселев. [...] Мы остались под огромным впечатлением от этой встречи с несчастными, раздавленными и войной, и лишениями и унижениями русскими людьми... По возвращении в Берлин я был немедленно вызван на допрос в гестапо, которое оказалось взволновано самим фактом нашего посещения этого лагеря по приглашению комендатуры (здесь выявился один из характерных примеров разнобоя, даже борьбы, между разными ведомствами Германии в ту эпоху)».15

Письмо (от 28.02.1942) семи пленных офицеров из лагеря VIII D близ Гаммельсбурга [Hammelsburg] архимандриту Иоанну: «Для всех наших верующих офицеров Ваш приезд к нам в лагерь будет памятен на всю жизнь, и каждое Ваше слово свежо так, как будто Вы только вчера уехали... Верим, что Господь Бог сохранил нам жизни для того, чтобы мы смогли отдать силы нашему любимому Отечеству, нашей родной Русской Православной Церкви.» Другое письмо из этого лагеря регента И. Мукомеля от 22 февраля 1942 г. свидетельствует, что отцы Иоанн и Александр даже создали там церковный хор из военнопленных16.

В дальнейшем, стараясь спасти заключенных, архимандрит написал главе отдела внешних связей Германской Евангелической Церкви, епископу Д. Хекелю (D. Heckel), так как это учреждение отчасти занималось опекой военнопленных: «Когда дошли до меня достоверные известия (от свидетелей-переводчиков) о методическом, планированном истреблении голодом и газовыми камерами русских людей в германских лагерях военнопленных, я обратился к епископу Хекелю и его сотрудникам, прося их предпринять все, что возможно, чтобы довести до сведения властей о жестокой ошибочности подобных действий, не только античеловечных, но и имеющих принести огромный вред самому германскому народу. «Außenamt» (отдел внешних связей евангелической церкви. - Прим. ред.) оказался бессильным что-либо изменить в этом отношении.»17

Были конечно и немцы, старавшиеся реально помочь советским военнопленным и тесно сотрудничавшие в этом деле с русскими священниками и мирянами. Один из таких ярких примеров также привел в своих воспоминаниях владыка Иоанн: «Сколько было в те годы добрых, жертвенных и мужественно-христианских душ в Германии. Могу свидетельствовать о жертвенном, чисто-христианском отношении к русским военнопленным одного мекленбургского помещика, посчитавшего своим долгом похоронить с православной молитвой скончавшегося в его имении русского военнопленного. Наше Сестричество церковное приняло участие в этой акции, за которую немец был предан суду нацистов, мужественно держал себя на суде, обличая гибельную для своего народа власть. Когда прокурор нацистов назвал его «врагом народа», «ослабляющим ненависть к противнику,» он в своем горячем слове ответил: «Нет, это вы враги народа, рождающие ненависть к другим народам и возбуждающие в народах ненависть к Германии». Он был осужден на 4 года каторжных работ.»18

Сохранение ситуации, при которой отдельным священникам Германской Епархии с согласия комендантов удавалось проникать в лагеря, вызывало сильное раздражение ОКВ. Весной 1942 г. оно решило спровоцировать скандал, чтобы заставить другие ведомства, в чьем ведении также находилась часть военнопленных (и, в частности, восточное министерство и главное управление государственной безопасности Германии), строже контролировать свою лагерную администрацию. 21 мая 1942 г. подведомственная газета ОКВ «Черный корпус» («Schwarzes Korps») поместила заметку «Апрель! Апрель!», в которой говорилось об участии в пасхальном богослужении в берлинском православном соборе значительного количества русских военнопленных (якобы доставленных к храму на автобусах) и резко негативной реакции на это германских фронтовиков. Как видно из письма ОКВ в министерство церковных дел от 13 июля 1942 г., заметка была специально написана военными пропагандистами – с вымышленными героями и, видимо, вымышленными подробностями. Эта история детально описана в книге российского историка А. К. Никитина19.

В итоге ОКВ добилось своей цели. Разбирательство инцидента продолжалось почти два месяца; различным ведомствам пришлось неоднократно оправдываться. Например, в служебной записке из главного управления государственной безопасности Германии в министерство церковных дел от 28 мая 1942 г., подписанной Вандеслебеном (Wandesleben), содержалась жесткая просьба: «Прошу осведомить меня о дальнейших мерах со стороны тамошнего министерства [восточного министерства], направленных на недопущение подобного религиозного попечения, которое привело к известным нездоровым последствиям (см. статью из «Черного корпуса»).» В свою очередь восточное министерство [RMfbO] сообщало в министерство церковных дел, что находящиеся в его ведении военнопленные в богослужении в кафедральном соборе не участвовали. И лишь в двух лагерях по переобучению в Ринлюх [Rhinluch] неподалеку от Вустрау [Wustrau] по желанию их обитателей, подвергаемых прогерманской пропаганде, были проведены украинские и русские пасхальные богослужения20. Остается неясным: присутствовало ли хотя бы небольшое количество военнопленных на службе в соборе или же вся эта история была чистой фальсификацией. После полуторамесячного расследования ОКВ сочло ответственной за случившееся полицию безопасности, о чем и писало 13.07 в министерство церковных дел: «При концлагере в Ораниенбурге имеется лагерь советских военнопленных. Находящийся в подчинении рейхсфюрера СС и начальника полиции безопасности и СД комендант лагеря отправил советских военнопленных на пасхальную службу в Берлин.»21

В любом случае инцидент неблагоприятно отразился на душепопечительной деятельности православного духовенства. После настоятельной просьбы встревоженного за свою репутацию министерства церковных дел от 22.05.1942 03.06.1942 архиепископ Серафим был вынужден издать циркуляр всем настоятелям и приходским советам: «Министерство церковных дел предложило мне довести до сведения духовенства нашей Епархии нижеследующее: Всякое пастырское духовное окормление советских военнопленных разрешается исключительно на основании письменного разрешения Главного командования или уполномоченного им учреждения. В сомнительных случаях следует предварительно запрашивать Главное командование вооруженных сил, отделение для военнопленных.»22

На некоторое время посещение лагерей духовенством епархии почти прекратилось. В этом отношении показательна неудача попытки добиться разрешения окормлять находящихся на излечении военнопленных, предпринятая летом- осенью 1942 г.: 6 июня Гаугг попросил восточное министерство позволить одному из православных священников посетить тяжелобольных советских пленных в лазарете в Виттштоке [Wittstock] по их просьбе. 25 июля последнее сообщило в министерство церковных дел о том, что по предложению начальника полиции безопасности и СД в этот лазарет должен быть направлен священник А. Грипп-Киселев. 6 августа митрополит Серафим также попросил министерство церковных дел дать разрешение на окормление лазарета отцом Александром. Однако ОКВ этого священника в лагерь все-таки не пропустило. Отказ, полученный министерством церковных дел 6 октября 1942 г., обосновывался прежними указаниями руководства рейха: «Советским военнопленным разрешено осуществлять богослужебные действия лишь при участии военнопленных священнослужителей из лагеря или мирян. Привлечение же священнослужителей невоеннопленных запрещено.» А 21 октября ОКВ информировало министерство церковных дел, что лазарет в Виттштоке уже четыре недели посещает советский военнопленный Семенов, который был «русским попом». 11 ноября 1942 г. Гаугг окончательно известил восточное министерство о невозможности окормления больных Грипп-Киселевым из-за возражений Верховного командования Вермахта23.

На епархиальном собрании 1946 г. митрополит Серафим с горечью констатировал: «От ОКВ я так и не получил официального разрешения на назначение священников.»24 В то же время и во второй половине 1942 г., после скандала с публикацией в «Черном корпусе», священнослужители епархии продолжали передавать военнопленным духовную литературу, крестики, иконы, а также продукты и вещи, собранные прихожанами. Об этом свидетельствуют, например, письменные благодарности из лагерей архимандриту Иоанну, игумену Александру (Ловчему) и др.25

Не оставлял своих усилий изменить ситуацию и глава епархии. Даже в острополемичной книге С.В. Троицкого, направленной против РПЦЗ, указывалось: «Нужно однако отметить, что Серафим Ладэ, по сообщению лиц, хорошо знавших его деятельность во время войны, в отличие от Митрополита Анастасия, делал все что мог для облегчения тяжелого положения русских военнопленных в Германии, рискуя навлечь на себя недовольство немецких властей.»26

Летом 1943 г. владыке Серафиму удалось осуществить поразительную акцию. В епархиальном журнале от 9 августа сообщалось, что 20 июля/2 августа 1943 г. состоялось освящение сооруженной в лагере для военопленных в Люкенвальде [Luckenwalde] барачной церкви Св. равноап. князя Владимира. С этого момента военнопленный священник Михаил Попов вместе с протодиаконом, имя которого не упоминается, регулярно проводят воскресные богослужения и в остальное время занимаются духовным окормлением в лагере. В освящении украшенной настенной росписью церкви и в первом торжественном богослужении участвовали епископ Потсдамский Филипп и архимандрит Стефан. Храм был переполнен молящимися, пел хор из военнопленных.

Через публикацию в «Православной Руси» информация об этом уникальном случае стала известна в министерстве иностранных дел, которое попросило начальника полиции безопасности и СД подтвердить ее достоверность. В ответе последнего от 21 февраля 1944 г. говорилось, что богослужение действительно состоялось так, как описано в журнальной статье, и свое согласие на проведение этой акции должно было дать ОКВ. Однако из переписки различных ведомств видно, что никакого разрешения ОКВ не давало и богослужение было санкционировано лишь лагерным комендантом. В другом ответе в министерства иностранных дел от 3 ноября 1943 г. сообщалось, что руководящие круги Русской Церкви несколько раз просили уполномочить их организовать богослужения для 4 миллионов русских военнопленных в Германии, но эти заявления остались без ответа. Последнее же поступившее в ОКВ ходатайство было от главы Прибалтийского экзархата Московской Патриархии Митрополита Сергия (Воскресенского), который через коменданта лагерей военнопленных при командующем частями вермахта в «Остланде» просил разрешить его священникам служить в лагерях и лазаретах. Это заявление также было отклонено28.

На оккупированных восточных территориях ситуация с окормлением военнопленных была похожей. И там в первые месяцы войны священникам зачастую удавалось проникать в лагеря, однако в 1942 г. этот доступ за редкими исключениями оказался перекрыт. Определенные поблажки предоставлялись главным образом мусульманам, с которыми немецкие власти из политических соображений «заигрывали». Например, в выходившей в Берлине под названием «Клич» газете для русских военнопленных 29 ноября 1942 г. была опубликована статья муллы А. К. Хайбулаева «Пчелы и мухи» о благе религии. Сам Хайбулаев находился в лагере Шепетовка (на Украине) и сообщал, что там систематически отправляют богослужения два муллы, а в городе бывший клуб превращен в мечеть29.

Церковь же в Люкенвальде, несмотря на самовольство лагерной администрации, закрыта не была, так как там имелся священник из военнопленных, служить которому формально разрешалось. Но и Митрополиту Серафиму лично по крайней мере один раз – 28 июля 1944 г. – удалось совершить Божественную литургию в церкви Люкенвальде30.

Понимая, что духовенство его епархии в лагеря не допустят, Владыка попытался решить проблему другим способом – рукоположением благочестивых военнопленных во священников. В частности, в марте 1944 г. он попросил разрешения ОКВ на посвящение в сан А. Букетова – заключенного из лагеря военнопленных VII А в Мосбурге [Moosburg]. По служебной записке начальника по делам военнопленных ведомство начальника ОКВ запросило точку зрения канцелярии НСДАП и получило резко отрицательный ответ, о котором начальник ОКВ писал начальнику штаба оперативного руководства вооруженными силами при ОКВ: «Канцелярия НСДАП имеет серьезные сомнения относительно намерения православного епископа в Берлине Митрополита Серафима рукополагать советских военнопленных в священники. Серафим уже подобным образом пытался рукополагать в православные священники восточных рабочих, находящихся в Германии в рабочих лагерях. Канцелярия НСДАП также высказалась против этого намерения... Далее следует указать на то, что с немецкими войсками отступило значительное количество антибольшевистски настроенного православного духовенства. В связи с этим по мнению канцелярии НСДАП нет никакой необходимости рукополагать новых священников. Поэтому от имени канцелярии НСДАП прошу отклонить ходатайство Митрополита Серафима.»31

Но рекомендация канцелярии НСДАП не устроила инспекцию ОКВ по делам военнопленных, которая считала необходимым следовать указаниям, данным в начале войны, и не хотела допускать в лагеря даже антибольшевистски настроенных эвакуированных гражданских священников. В то же время чиновники инспекции в 1944 г. уже понимали, что решать проблему как-то надо, и возможно в предложении Митрополита увидели приемлемое альтернативное решение. Поэтому 22 апреля они запросили в восточном министерстве отзыв о митрополите Серафиме и необходимости духовного окормления военнопленных, подчеркнув в своем письме: «На приблизительно 800 000 советских военнопленных приходится всего около восьми военнопленных советских священников. Поэтому душепопечение практически невозможно. В целом среди советских военнопленных видна большая потребность в духовном окормлении... Поскольку согласно имеющимся предписаниям к душепопечению о советских военнопленных допускаются лишь военнопленные священники, имеются основания произвести подходящих духовных лиц в священники... Предоставление же для этой цели гражданского духовенства не решает существующей проблемы, так как таковые не имеют доступа в лагеря военнопленных.»32

Ответ из восточного министерства от 5 мая 1944 г. (проект которого написал заведующий группой по делам религии К. Розенфельдер [K. Rosenfelder]) был резко враждебен как по отношению к Митрополиту Серафиму лично, так и к РПЦЗ в целом: «Она [РПЦЗ] монархистски настроена и является рупором русских эмигрантов. Карловацкий Синод рассматривался как находящийся в расколе как Патриархом Тихоном, так и его преемником, нынешним Патриархом Сергием. Прочие независимые православные церкви воздерживаются от поддержки русской эмигрантской церквиР. По этим причинам привлечение Митрополита Серафима к пастырскому окормлению военнопленных нежелательно!» В своем стремлении опорочить РПЦЗ министерство взяло на себя роль защитника церковных канонов и даже согласилось с позицией проживавшего в Москве владыки Сергия (Страгородского), назвав его Патриархом (!), что естественно никогда не признавалось нацистскими властями. Впрочем, под влиянием военных поражений и изменения советской религиозной политики (о чем говорилось в проекте письма) и восточное министерство считало теперь необходимым изменить прежний порядок: «Прошу еще раз уточнить вопрос, могут ли некоторые из явно антибольшевистски настроенных [украинских] священников, в виде поправки к существующим предписаниям, все же быть допущены в качестве духовников для военнопленных.»33

Ко времени ответа восточного министерства начальнику по делам военнопленных поступила вторая записка из ведомства начальника ОКВ от 10 мая с изложением содержания письма из канцелярии НСДАП, также от 10 мая. Как и в первом отзыве, партийные инстанции настаивали на использовании священников, эвакуированных с оккупированных восточных территорий, и, сойдясь во мнении с главным управлением государственной безопасности Германии, в еще более резкой форме отвергали предложение Владыки Серафима: «До сих пор как канцелярия НСДАП, так и главное управление государственной безопасности Германии неизменно придерживались точки зрения, что митрополиту Серафиму следует печься только о русских эмигрантах, уже давно проживающих на территории Германии, а также и о прочих давно проживающих здесь православных. Его компетентность, к примеру, в окормлении задействованных на территории Рейха восточных рабочих категорически отрицается. Соответственно нежелательно и то, чтобы Серафим вообще занимался окормлением православных советских и прочих военнопленных.»34

Вероятно, ОКВ так упорно сопротивлялось допущению гражданских духовных лиц в лагеря, чтобы как можно меньше людей знало о проводимом широкомасштабном уничтожении военнопленных. Но в конце 1944 г. оно все-таки сделало уступку в отношении некоторых казавшихся более надежными священников-беженцев, которых также было легче держать под контролем. 29.12.1944 инспекция ОКВ по делам военнопленных сообщала командиру военнопленных VI военного округа, что его «потребность в 39 военнопленных русских православных священниках в настоящий момент не может быть покрыта», но частично она будет удовлетворена другим путем: «По предложению начальника полиции безопасности и СД пока следует задействовать некоторое количество гражданских русских православных священников, которые добровольно оказались под немецкой защитой, будучи на востоке, и при пермещении линии фронта вместе [с немцами] пришли в Германию. Согласно готовящемуся приказу они должны быть внепланово определены на службу при стационарных лагерях военнопленных.» Для VII военного округа первоначально было предусмотрено пять таких священников35.

Таким образом, священники Германской Епархии отвергались нацистскими властями вплоть до конца войны, даже когда в отношении эвакуированного с оккупированных восточных территорий духовенства была сделана уступка. И все же заслуга оказания духовной помощи и поддержки советским военнопленным, хотя бы в той небольшой степени, в которой ее удавалось осуществить, принадлежит в первую очередь Германской Православной Епархии. Ее священнослужителям, как карловчанам, так и евлогианам, несмотря на запреты, удавалось проникать в лагеря, в том числе в заключительный период войны, когда дисциплина в германских государственных структурах заметно ослабела. Кроме того, те 8 священников, которые все-таки нашлись среди самих военнопленных, как показывает упоминавшийся пример о. Михаила Попова в Люкенвальде, фактически вошли в ведение Митрополита Серафима и получали с его стороны разнообразную помощь. Из распоряжения Владыки от декабря 1943 г. видно, что облачения, священные сосуды, богослужебные книги и т.п. для оборудования церквей, открывавшихся в лагерях военнопленных и восточных рабочих, выделялись приходами епархии36. И, наконец, подавляющее большинство эвакуированных из оккупированных восточных районов канонических священников, в том числе и допущенные в лагеря в последние месяцы войны, так или иначе устанавливали связь с епархиальным руководством и тоже получали содействие и поддержку.

(Продолжение следует)

Примечания:

1. G. Reitlinger, Ein Haus auf Sand gebaut. Hitlers Gewaltpolitik in Russland 1941-1944, Hamburg, 1962, S. 526; H. Fink, «Gedenken im Interesse der Zukunft. Erfahrungen aus irenischer Zusammenarbeit» in: «Stimme der Orthodoxie», 51/1989, S. 27; Н.Толстой, Жертвы Ялты, Париж, 1988, стр. 22.
2. К. Кромиади, За землю, за волю..., Сан-Франциско, 1980, стр. 46.
3. BA (Bundesarchiv Berlin), R5101/22183, Bl. 2.
4. Ebenda, Bl. 1, 3.
5. ЦХИДК (Центр хранения историко-документальных коллекций, Москва), ф. 500, оп. 5, д. 3, л. 64.
6. BA, R5101/22183, Bl. 44.
7. ЦХИДК, ф. 1470, оп. 2, д. 5, л. 396.
8. Там же, л. 398; ф. 500, оп. 3, д. 456, л. 1.
9. Там же, д. 456, л. 15-6; ф. 1470, оп. 1, д. 9, л. 78.
10. IZG (Institut für Zeitgeschichte München), MA679/9, Bl. 2.
11. W. Haugg, Materialien zur Geschichte der Östlich-orthodoxen Kirche in Deutschland in: Kyrios 1942/43, 6. Band, S. 112, 114, 124.
12. BA, R 901/69301, Bl. 142-3.
13. Ebenda, R5101/22183, Bl. 45, 47.
14. ЦХИДК, ф. 500, оп. 3, д. 454, л. 249-51.
15. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской), Избранное, Петрозаводск, 1992, стр. 367. (Исправлено по позднейшему изданию Братства во имя святого Князя Александра Невского, Нижний Новгород, 1999, стр. 148.)
16. ЦХИДК, ф. 500, оп. 3, д. 450, л. 104-6.
17. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский, Указ. соч., стр.376. (Исправлено по позднейшему изданию Братства во имя святого Князя Александра Невского, Нижний Новгород, 1999, стр. 162.)
18. Там же.
19. А.К. Никитин, Нацистский режим и русская православная община в Германии (1933–1945), Москва, 1998, стр.325–31.
20. ЦХИДК, ф. 1470, оп. 1, д. 19, л. 2, 6.
21. Там же, л. 8.
22. АГЕ (Архив Германской Епархии РПЦЗ, Мюнхен), д.«Книга протоколов заседаний приходского совета Св.- Николаевской церкви в г. Мюнхене с 12 апреля 1942 г. по 8 января 1944 г.», л. 9.
23. ЦХИДК, ф. 1470, оп. 1, д. 19, л. 10-7; см. также А.К. Никитин, Указ. соч., стр. 331-4.
24. «Распоряжения Высокопреосвященнейшего Серафима Митрополита Берлинского и Германского и Среднеевропейского митрополичьего округа», август 1946, стр. 2.
25. ЦХИДК, ф. 500, оп. 3, д. 450, 454, л. 342.
26. С.В. Троицкий, О неправде карловацкого раскола. Разбор книги прот. М. Польского «Каноническое положение Высшей церковной власти в СССР и заграницей», Париж 1960, стр. 113.
27. SR (Сообщения и распоряжения Высокопреосвященнейшего Серафима Митрополита Берлинского и Германского и Среднеевропейского митрополичьего округа»), август 1943, стр. 2.
28. AA (Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes, Bonn), Inland I-D, 4779, o/Bl.
29. BA, R5101/22183, Bl. 88.
30. SR, август 1944, стр. 2.
31. BA, R6/179, Bl. 27.
32. Ebenda, Bl. 26.
33. Ebenda, Bl. 25, 119.
34. Ebenda, Bl. 101.
35. BA-MA (Bundesarchiv-MilitRrarchiv, Freiburg), RH49/111, Bl. 148.
36. SR, декабрь 1943, стр. 1.

Home
© Вестник Германской Епархии, 2000-2001